::  На главную  ::  Статистика  ::  Правила сайта  ::  О сайте  :: 
  Поиск по сайту:    
 
Навигация
Главная    Новости    Концерты    Интервью    Истории групп    Прочее    Статьи    Заметки    Ссылки    Друзья сайта
Календарь
«    Октябрь 2019    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031 
Ваша реклама

Счетчик

Рекламный блок
 
Публикации: К вопросу о происхождении 15
 

  • во наро даете. Бог говорил на русском языке!!!!

    Теория Дарвина теряет популярность
    От обезьяны произошли лишь 19% россиян


    http://www.ng.ru/columnist/2009-03-14/100_...n.html?mthree=9

    Пшёл вон отсюда

    Цитата(t80rus @ Mar 14 2009, 05:35 PM) Пшёл вон отсюда
    извини, а ты с какого процента будешь?

    Что-то не по душе некотоым форумчанам наше происхождение, но мы то знаем кто мы.

    40. Страстной путь

    Стенопись Киево-Печерской лавры



    ГЛАВА ВТОРАЯ

    Сведения о Русской земле у писателей после Геродота. Путешествие святого апостола Андрея Первозванного. Походы славян против Римской империи. Готы. Гунны объединяют восточных славян. Аттила. Раздоры славян между собой. Нашествие аваров. Русь во время хазарского ига. Призвание князей.

    ОСЛЕ Геродота никто из писателей не оставил такого подробного и правдивого описания Русской земли, как он, вплоть до первого русского летописца, которым обыкновенно считают преподобного Нестора, инока Киево-Печерского монастыря, жившего в одиннадцатом столетии после Рождества Христова, стало быть, спустя более полутора тысячи лет после Геродота.

    Все писатели, которые говорили за эти полторы тысячи лет о наших предках, упоминали о них главным образом только в тех случаях, когда описывали войны, в которых принимали участие славянские племена. Однако, так как славяне были народом воинственным, а войны происходили в разных концах земли беспрерывно, то мы и можем найти довольно часто у писателей того или другого народа сведения о наших предках.

    Из этих сведений мы видим, что славянские племена всегда и при всех обстоятельствах сохраняли за собой славу бесстрашных и искусных воителей и высокочестных людей.

    Вот мнения некоторых писателей, живших позднее Геродота, о тогдашних обитателях Русской земли. “Правосудие у них было запечатлено в умах,— говорил один из этих писателей,— а не в законах; воровство редко и считалось важнее всяких преступлений. Золото и серебро они столько же презирали, сколько прочие смертные желали его. Они превосходные воины, потому что военное дело становится у них суровой наукой во всех мелочах. Высшее счастье в их глазах — погибнуть в битве. Умереть от старости или от какого-либо случая — это позор, унизительнее которого ничего не может быть. Они вообще красивы и рослы; волосы их отливают в русый цвет. Взгляд у них скорее воинственный, чем свирепый”.

    “Племена славян,— пишет другой писатель,— ведут образ жизни одинаковый, имеют одинаковые нравы, любят свободу и не выносят рабства. Они особенно храбры и мужественны в своей стране и способны ко всяким трудам и лишениям. Они легко переносят жар и холод, и наготу тела, и всевозможные неудобства и недостатки. Очень ласковы к чужестранцам, о безопасности которых заботятся больше всего: провожают их от места до места и поставляют себе священным законом, что сосед должен мстить соседу и идти на него войной, если тот, по своей беспечности, вместо охраны допустит какой-либо случай, где чужеземец потерпит несчастье”.

    Чтобы угостить гостя, бедным людям разрешалось даже украсть, хотя воровство и было самым важным преступлением.

    “Пленники у славян не так, как у прочих народов, не всегда остаются в рабстве; они определяют им известное время, после которого, внеся выкуп, те вольны или возвратиться в отечество, или остаться у них друзьями и свободными. Часто делают набеги, нечаянные нападения и различные хитрости днем и ночью и, так сказать, играют войной. Величайшее их искусство состоит в том, что они умеют прятаться в реках под водой. Никто другой не может так долго оставаться в воде, как они. Часто, застигнутые неприятелем, они лежат очень долго на дне и дышат с помощью длинных тростниковых трубок, у которых одно отверстие берут в рот, а другое высовывают на поверхность воды и таким образом укрываются неприметно в глубине. Кто даже заприметит эти трубки, тот, не зная такой хитрости, сочтет их самородными. Опытные узнают их по отрезу или по положению и тогда или придавливают их ко рту, или выдергивают, и тем заставляют хитреца всплыть наверх. Славяне никакой власти не терпят и друг к другу питают ненависть”.

    В Риме до сих пор стоит огромный столп или колонна, высеченная из камня в честь императора Траяна, жившего в конце I и начале II века по Рождеству Христову и считавшего своим славнейшим подвигом покорение славянского племени даков, обитавших на Балканском полуострове. На Траяновой колонне изображены различные случаи из борьбы римлян с даками, и изображения эти ясно показывают, какими храбрецами были славяне и каких огромных трудов стоило могущественному Римскому государству и его закаленным в боях воинам победить сравнительно небольшое славянское племя.

    В настоящей главе помещено несколько изображений с Траяновой колонны. На рис. 41 мы видим римских воинов, защищающихся в сложенном из камня укреплении и одетых в металлические доспехи с такими же щитами; на них храбро нападают даки в одних полотняных рубашках, имея в руках только луки.

    На рис. 42 изображено, как даки, идя в бой с римлянами, смело переплывают реку, причем один из них тонет вместе с конем; в отдалении видны всадники в чешуйчатых доспехах вроде тех, в которых изображены амазонки на рис. 12; эти всадники, союзники даков, спешащие к ним на помощь — савроматы, или сарматы, обитатели левого берега Дона.

    Весьма замечательны рис. 43 и 44. На первом из них славянские вожди, стесненные римлянами, решают отравиться, чтобы избегнуть позорного плена, и пьют из чаши яд, причем один молодой воин, выпивший отраву, уже умер, и над его трупом склонился плачущий отец. На рис. 44 мы видим также несколько славянских вождей, окруженных римлянами; часть их советуется еще, что предпринять; один (крайний левый) яростно отбивается от врагов, а другой, стоящий рядом с ним на коленях, очевидно уже раненый, заносит нож, чтобы покончить с собой

    Величайшим источником всех несчастий славян являлись их постоянные раздоры между собой. Каждый раз, когда славяне соединялись для какого-либо общего дела вместе, они тотчас же делались грозными и непобедимыми и легко приводили под свою руку тех, кого хотели покорить. Но как только начиналась у славян междоусобица— они сейчас же начинали ослабевать, и этим искусно пользовались их враги, стараясь всеми мерами раздувать еще больше взаимную их вражду между собой

    Сто лет спустя после того, как Геродот составил описание своих замечательных путешествий в Скифскую землю, Александр Македонский, величайший из завоевателей всех времен, который за свою недолгую жизнь (умер 31 года) покорил всю Грецию, Малую Азию, Египет, Персию, Вавилон и часть Индии, причем особенно прославился своими знаменитыми битвами с могущественным персидским царем Дарием Третьим, дважды ходил также против скифов, первый раз, около 335 года до Рождества Христова, против племен обитавших к северу от Дуная, причем он сжег их главный город, а второй раз, в 328 году до Рождества Христова, против скифов, живших к северу от Аму-Дарьи.

    Последний поход окончился неожиданно Александр, до сей поры совершенно равнодушный к девичьей красоте, был сразу покорен, как только увидал дочь одного из скифских царей — Роксану, и тотчас же женился на ней, а с отцом ее заключил союз. По поручению Александра Македонского один из его морских военачальников обследовал в те времена Каспийское море и первый представил сведения о том, что, поднявшись по Волге, возможно, идя по ее притокам, перевалить к рекам, впадающим в Балтийское море.

    После Александра скифы воевали не раз с македонскими царями и в 293 году до Рождества Христова живьем захватили в степях близ Днестра одного их царя, Лизимаха, со всем его воинством.

    Незадолго до тех времен, когда надлежало родиться на свет Господу нашему Иисусу Христу, владычество почти над всем древним миром перешло, как уже было указано раньше, в руки знаменитых римлян.

    Одним из сильнейших их врагов был малоазийский царь Митридат Великий, живший от 121 до 64 года до Рождества Христова. Он владел, между прочим, и греческим Воспорским царством, лежавшим на берегах Азовского моря и Керченского пролива. Этот царь Митридат долго воевал с соседними скифскими племенами, которым и нанес наконец жесточайшее поражение, после чего заключил со всеми ними мир и союз с целью двинуть соединенные их силы против ненавистного ему Рима. Кроме значительного количества сухопутных войск из всех союзных ему славянских племен, Митридат поднял на Рим и всех побережных жителей Черного моря на их ладьях. Затем он содержал на жалованье морских разбойников и образовал из них такую разбойничью силу, с которыми римляне могли еле сладить.

    Митридат очень гордился своей победой над скифами. “Из смертных я один покорил Скифию,— говорил он,— ту Скифию, мимо которой прежде никто не мог ни безопасно пройти, ни приблизиться к ней. Два царя—Дарий Персидский и Филипп Македонский осмелились было не покорить, а только войти в Скифию и с позором бежали оттуда, откуда нам прислано теперь великое количество войска против римлян”.

    После поражения Митридатом скифов слава непобедимых воинов перешла к соседнему племени, жившему по левому берегу Дона, к савроматам, как называл Геродот, или сарматам, как их называли римляне, а также и к другому славянскому племени, жившему севернее их, к роксаланам. Мало-помалу имя сарматов благодаря ряду их доблестных подвигов сделалось общим именем для всех славянских племен, обитавших на Русской земле, и она сама прозывалась одно время Сарматией.

    Сарматы особенно отличались быстротой и внезапностью своих набегов; их женщины имели такое же участие в государственных и военных делах, как и мужчины. “Амага,— рассказывал один греческий писатель,—жена сарматского царя, жившего на берегу Черного моря, видя невоздержанность своего мужа в еде и питье, сама творила суд, сама и расставляла сторожевые отряды, и отражала набеги врагов, и сражалась в союзе с соседними племенами, и слава ее была громка у всех скифов. Однажды она поссорилась с одним скифским царем за то, что он обижал херсонесцев, которых она взяла под свою защиту. Царица послала сперва приказание не трогать херсонесцев, но когда скифский царь презрел ее волю, то, собрав сто двадцать человек, крепчайших душой и телом, и дав каждому по три лошади, дабы иметь всегда две запасные, она проскакала в одни сутки ровно двести верст и, внезапно напав на царский дворец, перебила всех привратников. Скифы, пораженные внезапным набегом, думали, что пришло не столько, сколько они видят, а гораздо больше, и растерялись, а царица быстро вторгнулась со своим отрядом во дворец, где был царь, и убила его и всех приближенных, а владения его отдала херсонесцам”.

    Страна наша не оставалась без евангельской проповеди в первые же годы после Воскресения Христова.

    Во время своего третьего путешествия апостол Андрей Первозванный, следуя по восточному берегу Черного моря после проповеди кавказским горцам, посетил города — Керчь, Феодосию и Кор-сунь, откуда отплыл вверх по Днепру и, прибыв в ненаселенные тогда горы у Киева, водрузил крест, сказав своим ученикам “Видите ли горы сии; на горах этих воссияет благодать Божия, и будет большой город, и много церквей будет воздвигнуто здесь по изволению Божьему”.

    Основанная апостолом Андреем церковь верующих в городе Корсуни вскоре подверглась сильным гонениям, и римляне сделали этот город местом ссылки христиан. Так, сюда была сослана в первом же веке после Рождества Христова племянница римских императоров Тита и Домициана, Флавия Домитилла, христианка, и долго содержалась в заключении, а при императоре Траяне — и римский епископ святой Климент, который должен был исполнять тяжелые работы в каменоломнях. Святой Климент усердно насаждал христианство в Корсуни и основал до 75 церквей, вследствие чего, по повелению из Рима, был схвачен, отвезен за две версты от города в море и брошен в воду с железным якорем на шее, чтобы христиане не могли достать его мощей. Но мощи эти были обретены и перевезены в Рим,— в девятом веке после Рождества Христова,— святым Кириллом Философом; часть же этих мощей осталась в Корсуни и была взята в Киев святым Владимиром после своего крещения.

    За пределами Корсуни в нашей стране проповедь святого апостола Андрея не принесла заметных плодов; слишком грубы еще были наши нравы, и только отдельные личности могли восприять божественные истины учения Христа.

    Митридат Великий научил славянские племена ходить на римские границы; после Рождества Христова как отдельные племена славян, так и соединенные по нескольку вместе начинают часто тревожить эти границы, тем более что одно время они очень близко подходили к нашим южно-русским степям, так как римские владения в первом веке после Рождества Христова захватывали уже и греческий город Ольвию, близ нынешнего Николаева.

    Укротить римлянам славян было очень трудно по той причине, что государств у них не было; жили они особыми племенами и дружинами, каждый сам по себе; ни союзов, ни договоров заключать было не с кем; никто за другого не отвечал, а всякий, выждав случай и собравшись с силами, действовал по своему рассуждению и без малейшего повода бросался в римские земли.

    Поэтому римляне признали нужным откупаться от славян и в 69 году после Рождества Христова уже содержали на жалованье старшин некоторых славянских племен, обитавших в Русской земле, то есть попросту платили этим старшинам дань.

    Особенно неприятны были для римлян пограничные славянские племена, когда они предварительно соединялись вместе и затем уже совершали свои нашествия. Из таких нашествий самым грозным было нашествие при императоре Марке-Аврелии, продолжавшееся целых четырнадцать лет, от 166 до 180 года после Рождества Христова; в нашествии этом принимали участие не только соединенные славянские племена, но также и германские народы, причем после усмирения германцев римляне долго еще продолжали войну со славянами; среди этих славян особенно прославились два племени, жившие в России: роксоланы и языги.

    Война с ними велась римлянами с большим ожесточением, и очень много народу погибло с обеих сторон. Спустя много лет после войны языги возвратили Риму сто тысяч римских пленных.

    Римляне же такого количества пленных возвратить не могли, так как они поступали обыкновенно со своими военнопленными следующим бесчеловечным образом: в Риме было построено огромное здание, совершенно круглое, вокруг большой площади; в нем могло помещаться сразу до ста тысяч человек Сюда постоянно собирались обитатели Рима для своих развлечений, которые заключались в том, что христианских мучеников травили на площади дикими зверями, а также и в том, что на площадь пригонялись римские пленники, каждый со своим вооружением; затем их разводили по площади и заставляли сражаться друг против друга поодиночке или целыми отрядами, каждого по обычаям своей страны, до тех пор, пока они себя взаимно не уничтожали.

    В Риме до настоящих дней сохранились развалины этого огромного здания, называвшегося Колизеем. Сохранилось также и высеченное в те времена из дорогого камня изображение такого умирающего пленника после боя, веденного им для потехи развратной и жадной до крови римской толпы. Взглянув на это изображение, мы легко можем узнать в нем своего брата славянина: у умирающего совершенно те же черты лица, какие мы постоянно встречаем у русских людей; надета у него на шее и гривна, которые так любили носить наши предки.

    Описанная четырнадцатилетняя война Рима со славянами, прозванная Сарматской, послужила как бы военной школой для всех пограничных Риму народов. Она научила эти народы подниматься на римские области не в одиночку, а целыми союзами. Славяне производили при этом свои нападения как сухим путем, так и водой; собираясь на своих ладьях у устьев Днепра и Дона, они смело пускались на них в море и доходили не только до Византии и Малой Азии, но достигли и самых Афин и Рима.

    Все эти походы не могли не беспокоить сильный Рим, и чтобы избавиться от этих постоянных нашествий, римские императоры стали употреблять все усилия, чтобы ссорить между собой различные племена и этим отвлекать их от своей столицы. Этот способ действий так и назывался у римлян- “разделять и властвовать”. Особенно это разделение своих противников удалось императору Диоклетиану, царствовавшему в начале четвертого века после Рождества Христова и оставившему по себе память жестокого гонителя христиан. Диоклетиан сумел натравить германские племена, которые носили общее имя готов, на славян, после чего они и славяне оставили Рим в покое и стали в течение долгих лет ожесточенно истреблять друг друга.

    Эта вражда готов и славян продолжалась и во время царствования св. Константина Равноапостольного, первого из императоров, принявшего святое крещение и много способствовавшего со своей супругой царицей Еленой Равноапостольной распространению Христовой веры. При нем в 321 году славянские удальцы с низовьев Дона и берегов Азовского моря пришли на судах на Дунай и осадили какой-то город, так что сам император должен был поспешить к нему на защиту и отразить нападающих.

    Когда в 332 году готы стали слишком нападать на славян, живущих в Русской земле, то они обратились к св. Константину с просьбой помочь им, и император укротил готов и приказал противникам помириться. Однако мир этот не понравился славянам, и они стали опустошать земли св. Константина, теперешние Сербию и Болгарию. Тогда император усмирил их и принудил к миру.

    После кончины св. Константина вражда между готами и славянами вспыхнула опять с новой силой, и готы стали забирать верх, особенно когда они объединились под рукой их героя завоевателя Германриха. Германрих со своими соединенными силами начал сильно теснить своих противников; он перешел Днепр, подчиняя себе по пути встречающиеся славянские племена, и доходил даже до Дона.

    Но гнет чужестранцев скоро стал нетерпимым для наших свободолюбивых предков, и все тогдашние обитатели Русской земли стали подниматься на общего врага.

    Первыми поднялись храбрые обитатели низовьев Дона и Днепра; они двинулись под именем гуннов против Гер-манриха, присоединяя к себе по мере движения вперед и все подвластные готам славянские племена.

    Когда до Германриха дошла весть о движении гуннов, то на готов напал страх, и они стали держать со своим королем совет, что делать. В это время роксаланы, которые перед тем были покорены готами, заслышав о приближении гуннов, перешли на их сторону; при этом и один из вождей роксаланов, бывший при Германрихе, точно так же покинул его, оставив, однако, во власти короля свою жену — Сонильду. Рассвирепевший Германрих приказал за бегство мужа казнить несчастную Сонильду; ее привязали к диким лошадям, и она была растерзана на части. Двое из ее родственников, мстя за смерть неповинной женщины, поразили Германриха мечом в бок. После этого он прожил еще некоторое время, но однажды был захвачен врасплох гуннами и после долгой битвы, видя всю безуспешность ее, в отчаянии и страхе от неминуемой гибели сам лишил себя жизни, кинувшись на свой меч. Он умер ста десяти лет от роду

    После Германриха долго вел войну с гуннами храбрый готский король Винитар. Сначала он был побежден гуннами, но затем захватил одного из их князей — Бог-ша и, чтобы навести ужас на врагов, распял его вместе с сыновьями и семьюдесятью старейшинами на крестах. После этого Винитар спокойно царствовал целый год, до тех пор, пока повелитель гуннов Валамир, собрав сильную рать, не двинулся против него.

    Две битвы были выиграны Винитаром, и невозможно себе представить ту ужасную резню, которую он произвел в войске гуннов. В третий раз полки сошлись на реке Пруте. Здесь Винитар погиб от стрелы, которую ему пустил в голову сам Валамир. После этого Валамир взял себе в жены Валадамарку, племянницу Винитара, а готский народ без сопротивления покорился гуннам.

    Так опять, соединившись вместе под рукой храброго и искусного вождя — Вала-мира, снова входят в силу и славу славянские племена, населяющие нашу родину,— на этот раз под новым общим именем гуннов. По всем немецким или, как тогда называли, готским областям разнесся слух о появлении неведомого диковинного народа, который то как вихрь спускался с высоких гор, то будто вырастал из земли и все, что ни попадалось на пути, опрокидывал и разрушал.

    Особенно стали грозны гунны, когда над ними, около 444 года, воцарился Аттила.

    К этому времени бывшая столько веков единой Римская империя была уже разделена надвое: разделение это произошло в 395 году, когда скончался один из преемников императора Константина Равноапостольного — Феодосии Великий и передал Римскую империю своим двум сыновьям, разделив ее на две — восточную и западную империи. С той поры западные императоры проживали в Риме, а восточные — в городе Константинополе, или Византии, который славяне называли Царьградом.

    Само собой разумеется, что это разделение бывшей столько веков крепкой римской державы вскоре же повело к раздору между собой правителей ее обеих половин, а вследствие этого и к их взаимному ослаблению. Ослабление это проявилось особенно сильно, когда Аттила стал во главе гуннов. По просьбе западного императора он сначала стал поддерживать его против восточного, но затем сам поссорился с первым и вступил с ним в борьбу.

    Готы, которых окончательно покорил Аттила, прозвали его “Божьим бичом” и в своих описаниях выставляли как его самого, так и славных гуннов какими-то чудовищами, вроде того, как древние греки выставляли наших предков кентаврами и амазонками. Эти готские писатели повествовали, что гунны вышли с берегов Азовского моря и устьев Дона и произошли от браков ведьм с нечистыми духами.

    “Они,— рассказывали готы про гуннов,— когда родятся у них дети мужского пола, то изрезывают им щеки, чтобы уничтожить всякий зародыш волоса. Однако у всех у них коренастый стан, члены сильные, шея толстая, голова огромная. Скорее это двуногие животные, а не люди, или каменные столбы, грубо вытесанные в образе человека; на своих лошадях, нескладных, но крепких, они точно прикованы и справляют на них всякого рода дела. Начиная битву, они разделяются на отряды и, поднимая ужасный крик, бросаются на врага. Рассыпавшись или соединившись, они и нападают, и отступают с быстротой молнии. Но вот что особенно делает их наистрашнейшими воинами на свете: это, во-первых, их меткие удары стрелами хотя бы и на далеком расстоянии, а во-вторых, когда в схватке один на один дерутся мечами, они с необыкновенной ловкостью в одно мгновение накидывают на врага ремень и тем лишают его всякого движения...

    Они не больше зверей понимают, что честно и что бесчестно. Сам разговор они ведут двусмысленно и загадочно. Язык их едва напоминает человеческий язык”.

    Так описывали готы своих лютых врагов — гуннов.

    Если из этого описания мы откинем все, что прибавлено готской озлобленностью, то увидим в гуннах прямых потомков наших удалых предков, ходивших еще при пророке Иеремии под Иерусалим и изгнавших гордого персидского царя Дария из наших черноморских степей. А что у предков наших бывало порой в обычае брить бороду и даже голову, оставляя на ней только одну чупрыну, так этим были известны и славные запорожские казаки; да и теперь еще среди донского казачества многие бреют себе бороду.

    Греческие писатели, жившие в том же веке, описывают гуннов совершенно иначе, чем готские летописцы. Из описаний этих греческих писателей легко увидеть, что гунны были прямые потомки скифов — славян, а Аттила — мудрейшим государем и искуснейшим воинским вождем. Он строго наблюдал за правосудием и не терпел притеснений народа чиновниками, а потому неудивительно, что греки и римляне, в особенности промышленники и искусные мастера, тысячами переходили к Аттиле.

    Послушаем одного из таких греческих писателей-очевидцев, который сам ездил к страшным гуннам, сам видел Аттилу, обедал у него и наблюдал, как живет этот могучий человек. Очевидец этот — грек Приск, секретарь посольства, которое послал к Аттиле византийский император в 448 году.

    Причина, почему было послано посольство, следующая: когда гунны заключили мир с греками, предварительно нанеся им тяжелое поражение, то Аттила строго потребовал, чтобы ему возвратили всех его перебежчиков; кроме того, он потребовал уплаты огромной дани и чтобы торжища на Греческой земле между греками и приезжающими в нее гуннами происходили на равных правах и без всякого опасения для гуннов.

    Греки на все эти условия согласились, но медлили затем в выдаче некоторых знатных гуннских перебежчиков и наложенной дани, которая была так тяжела, что даже богатые греки выставляли на продажу уборы жен и свои пожитки.

    Настаивая на выдаче своих перебежчиков и правильной уплате дани, Аттила постоянно посылал в Византию послов, причем кому из своих любимцев хотел сделать добро, того и отправлял послом, так как послов по обычаю богато дарили.

    В 448 году в Византию прибыл опять посол Аттилы. То был Эдикон, скиф, отличавшийся великими военными подвигами.

    Аттила послал к императору грамоту, в которой жаловался, что ему не выдают перебежчиков, и грозил войной. На этот раз греки ухитрились войти в тайные сношения с послом Здиконом и предложили, что осыпят его золотом, если он изведет Аттилу. Эдикон согласился, и для этого дела с ним же было отправлено от императора посольство, в котором находился и Приск; все нити заговора были в руках грека Вигилы, одного из членов посольства; сам же греческий посол и его секретарь Приск ничего не знали о заговоре.

    Прибыв к берегам Дуная, греческое посольство встретилось с гуннами, среди которых был и Аттила, развлекавшийся здесь охотой. На другой день по прибытии посольство пожелало представиться Аттиле, но Аттила уже знал о заговоре на его жизнь (вероятно, верный Здикон предупредил его) и приказал грекам тотчас же убираться домой, если они не скажут главной цели своего посольства. Ввиду этого посол, все еще не зная о заговоре, собрался уже уезжать, как на другой день Аттила, которому объяснили, что посол в этом деле ни при чем, объявил, что он примет посольство.

    “Мы вошли,— описывает этот прием Приск,— в шатер Аттилы, охраняемый многочисленной стражей. Аттила сидел на деревянной скамье. Мы стали несколько поодаль, а посол, подойдя, приветствовал его. Он вручил ему царскую грамоту и сказал, что император желает здоровья ему и всем его домашним. Аттила отвечал: „Пусть и грекам будет то, чего они мне желают". Затем Аттила обратил вдруг свою речь к Ви-гиле, не показывая, однако, виду, что ему что-либо известно о заговоре; он назвал его бесстыдным животным за то, что тот решился приехать к нему, пока не выданы еще все гуннские перебежчики. Вигила отвечал, что у них нет ни одного беглого из скифского народа, все выданы. Аттила утверждал, что он византийцам не верит, что за наглость слов Вигилы он посадил бы его на кол и отдал бы на съедение птицам, и не делает этого только потому, что уважает права посольства”.

    После такого приема Вигила с гунном Ислою был отправлен к императору в Византию будто бы собирать беглых, а на самом деле за тем золотом, которое было обещано Эдикону.

    Послы же и Приск отправились следом за Аттилой дальше к северу, причем по дороге он заехал в одно селение, в котором женился на молодой девушке. Аттила имел много жен, но хотел жениться и на этой девушке, согласно обычаям скифским.

    “Наконец, переехав через некоторые реки,— продолжает Приск,— мы прибыли в одно огромное селение, в котором был дворец Аттилы. Этот дворец, уверяли нас, был великолепнее всех дворцов, какие имел Аттила в других местах: он был построен из бревен и досок, искусно вытесанных, и обнесен деревянной оградой, более служащей к украшению, нежели к защите. Недалеко от ограды была большая баня, построенная Онигисием, имевшим после Аттилы величайшую силу между скифами

    При въезде в селение Аттила был встречен девами, которые шли рядами под тонкими большими покрывалами. Эти девы, приветствуя Аттилу, пели скифские песни. Когда Аттила был возле дома Онигисия, мимо которого пролегала дорога, ведущая к царскому дому, супруга Онигисия вышла из дома со многими служителями, из которых одни несли кушанье, а другие вино. Это у скифов было отличнейшее уважение. Они приветствовали Аттилу и просили его вкусить того, что ему подносят в изъявлении своего почтения. В угодность жене своего любимца Аттила, сидя на коне, ел кушанья из серебряного блюда, высоко поднятого служителями”.

    Выпив вина, поднесенного ему слугами, он поехал в царский дом, который был выше других и построен на возвышении.

    На рассвете следующего дня Приск отправился к Онигисию с дарами и чтобы узнать, как будут вестись переговоры с послами.

    Ожидая у ворот Онигисиева дома, пока тот примет его, Приск увидел человека, судя по одежде, скифа, который подошел к нему, приветствуя его на греческом языке.

    Приск очень удивился этому, зная, что скифы не говорят по-гречески, а этот человек был по виду знатным скифом, богато одетый и с головой, остриженной в кружок, и спросил его, кто он таков. Оказалось, что это был грек из одного византийского города на Дунае; он был богат, но при взятии города гуннами попался в плен и за богатство достался при разделе пленных Онигисию, потому что богатые люди доставались после Аттилы на долю его вельможам. “После я отличился в сражениях против римлян,— говорил грек,— и отдавал своему господину, по скифскому закону, все добытое мной на войне; получив свободу, я женился на скифской женщине, прижил детей и теперь благоденствую. Онигисий сажает меня за свой стол, и я предпочитаю настоящую свою жизнь прежней, ибо иноземцы, находящиеся у скифов, после войны ведут жизнь спокойную и беззаботную; каждый пользуется тем, что у него есть, и никем не тревожится”. После этого грек стал выхвалять скифское житье перед греческим.

    Таким образом, своим рассказом грек подтвердил Приску, что гунны вовсе не были жестокими и кровожадными чудовищами, как их описывали готы, а добрыми и справедливыми людьми, по-отечески относившимися к своим пленным, чем издревле и славились именно все славяне.

    На другой день после описанного разговора Приск с другими членами посольства был приглашен к обеденному столу самого Аттилы.

    “В назначенное время,— говорит Приск,— пришли мы и стали на пороге комнаты против Аттилы. Виночерпцы, по обычаю страны своей, подали чашу, дабы и мы поклонились, прежде нежели сесть. Сделав это и вкусив из чаши, мы пошли к седалищам, на которые надлежало нам сесть пообедать. Скамьи стояли у стен комнаты по обе стороны. В самой середине сидел на ложе Аттила. Первым местом для обедающих почитается правая сторона от Аттилы; вторым— левая, на которой сидели мы. Когда все расселись по порядку, виночерпец подошел к Аттиле и поднес ему чашу с вином. Аттила взял ее и приветствовал того, кто был в первом ряду. Тот, кому была оказана честь приветствия, вставал; ему позволено сесть не прежде, чем Аттила возвратит виночерпцу чашу, выпив вино или отведав его. Когда он садился, то присутствующие чтили его таким же образом: принимали чашу и, приветствовав, вкушали из нее вино. По оказании такой же почести второму гостю и следующим за ним гостям Аттила приветствовал и нас наравне с другими, по порядку сидения на скамьях. После того как всем была оказана честь такого приветствия, виночерпцы вышли. Подле стола Аттилы поставлены были столы на трех, четырех или более гостей, так, чтобы каждый мог брать из положенного на блюде кушанья, не выходя из ряда седалищ. С кушаньем первый вошел служитель Аттилы, неся блюдо, наполненное мясом. За ним прислуживающие другим гостям ставили на столы кушанья и хлеб. Для других гуннов и для нас были приготовлены яства, подаваемые на серебряных блюдах, а перед Аттилою ничего больше не было, кроме мяса на деревянной тарелке. И во всем прочем он показывал умеренность. Пирующим подносимы были чарки золотые и серебряные, а его чаша была деревянная. Одежда на нем была также простая и ничем не отличалась, кроме опрятности. Ни висящий при нем меч, ни застежки скифской обуви, ни узда его лошади не были украшены золотом, каменьями или чем-либо драгоценным, как водилось у других скифов.

    После того как наложенные на первых блюдах кушанья были съедены, мы все встали, и всякий из нас не ранее пришел к своей скамье, как выпив прежним порядком поднесенную ему полную чашу вина и пожелав Аттиле здравия. Изъявив ему таким образом почтение, мы сели, а на каждый стол было поставлено второе блюдо с другими кушаньями. Все брали с блюда, вставали по-прежнему, потом, выпив вино, садились.

    С наступлением вечера зажжены были факелы. Два гунна, выступив против Аттилы, пели песни, в которых превозносились его победы и оказанная в боях доблесть.

    Собеседники смотрели на них: одни тешились, восхищались песнями и стихотворениями, другие воспламенялись, вспоминая о битвах, а которые от старости телом были слабы, а духом спокойны, проливали слезы.

    После песней какой-то скиф, юродивый (шут — дурак), вы ступил вперед, говорил речи странные, вздорные, не имеющие смысла, и рассмешил всех.

    За ним предстал собранию горбун Зеркон Маврусий. Видом своим, одеждой, голосом и смешно произносимыми словами, ибо он смешивал языки латинский с готским и гуннским, он развеселил присутствующих и во всех них, кроме Аттилы, возбудил неугасимый смех. Один Аттила оставался неизменным и непреклонным и не обнаруживал никакого расположения к смеху. Он только потягивал за щеку младшего из своих сыновей, вошедшего и ставшего подле него, и глядел на него веселыми, нежными глазами”.

    На другой день послы стали просить об отпуске. Онигисий сказал им, что и Аттила хочет их отпустить. Потом он держал совет с другими сановниками и сочинял письма, которые надлежало отправить в Византию. “Между тем,— продолжает Приск,— Крека, супруга Аттилы, пригласила нас к обеду у Адамия, управляющего ее делами. Мы пришли к нему вместе с некоторыми знатными скифами, удостоены были благосклонного и приветливого приема и угощены вином. Каждый из предстоящих, по скифской учтивости, привставал, подавал нам полную чашу, потом обнимал и целовал выпившего и принимал от него чашу. После обеда мы пошли в свой шатер и легли спать. На другой день Аттила опять пригласил нас на пир. Мы пришли к нему и пировали по-прежнему. Во время пиршества Аттила обращал к нам ласковые слова. Мы вышли из пиршества ночью”.

    Во время этих пиров, рассказывает Приск, наравне с вином подавали мед и особый напиток — кам.

    По прошествии трех дней послы были отпущены с приличными дарами и на возвратном пути встретились с Вигилой, участником заговора на жизнь Аттилы, который вез теперь золото, назначенное для подкупа Эдикона. Но Аттила, раньше предупрежденный об этом заговоре, по прибытии Вигилы заставил его рассказать, как было дело, отобрал у него все золото и велел привезти его еще для выкупа самого Вигилы. Затем Аттила послал в Византию своего посла Ислу и преданного ему римлянина Ореста, которого он всегда употреблял при переговорах, домочадца и писца. Оресту приказано было навесить себе на шею мошну, в которой Вигила привез золото для передачи Эдикону; в таком виде предстать перед царем, показать мошну ему и евнуху Хрисафию, первому заводчику заговора, и спросить их: узнают ли они мошну? Послу Пеле велено было сказать царю изустно: “Ты, Феодосии, рожден от благородного родителя, и я сам, Аттила, хорошего происхождения и, наследовав отцу моему, сохранил благородство во всей чистоте. А ты, Феодосии, напротив того, лишившись благородства, поработился Аттиле тем, что обязался платить ему дань. И так ты нехорошо делаешь, что тайными кознями, подобно дурному рабу, посягаешь на того, кто лучше тебя, кого судьба сделала твоим господином”.

    Таков был Аттила, повелитель грозных гуннов.

    Из описания Приском обычаев при его дворе мы видим, что они были чисто славянские и притом, именно, совершенно такие, какие в течение долгих столетий мы будем видеть при дворах наших московских царей.

    Кроме борьбы с императором восточной империи, Аттила вступил в продолжительную вражду и с императором западной Римской империи — Валентинианом Третьим. Первоначальной причиной этой вражды была сестра Валентиниана — Гонория, которая отличалась бешеным нравом, почему ее мать поступала с ней необыкновенно строго и требовала, чтобы она оставалась безбрачной. Гонория, чтобы освободиться от тяжкого ига, послала Аттиле кольцо с предложением своей руки. Аттила предложение это принял и потребовал от ее брата не только согласия на брак, но и часть Римской империи в приданое за сестрой. Валентиниан отказал, Аттила же упорно стоял на своем, и разногласие это привело в конце концов к кровопролитной войне.

    Поход Аттилы в этой войне был подобен переселению народов. Все германские и славянские племена были принуждены принимать в ней участие. Так он дошел до самого сердца Франции, и здесь, на Каталаунском поле, про изошла страшная битва народов, после которой обе стороны разошлись, каждая приписы- вая себе победу

    Это было в 451 году, а через два года погиб с древней печати Аттила. Он умер на своей свадьбе, будто бы выпив много вина. Ввиду его замечательной всегдашней трезвости вернее всего, что его отравили.

    Владычество после Аттилы над всеми подвластными ему народами перешло к его сыновьям. Между ними тотчас же возникли распри, и грозная гуннская держава быстро распалась; подвластные германские племена стали независимыми; часть славянских племен, под главенством младшего сына Аттилы, села на Дунае и образовала болгарский народ, а восточно-славянские племена ушли к себе за Днестр и Днепр — в Русскую землю и распространи лись до Кавказских гор. Распри между наследниками шли непрерывно; этим, конечно, не замедлили воспользоваться соседи, особенно греки. Сыновья Аттилы посылали в Царьград посольства, прося установить между греками и гуннами старинные торги, но получали, несмотря на всю выгодность этой просьбы для греков, от казы, конечно, только для того, чтобы показать детям грозного Аттилы, что в Византии на их просьбы уже не обращают большого внимания

    Неприязненные действия между славянами и греками усилились, особенно при греческом императоре Юстиниане Первом, (славянине по происхождению), царствовавшем с 527 до 562 года.

    Во время его правления, в 558 году, несметная сила разных славянских племен перешла Дунай; часть из них направилась по Греции, а другая прямо к Парьграду, и опасность для города была так велика, что для защиты его было поставлено не только все войско, но и мещане и окрестные крестьяне. Только хитростью удалось старому византийскому вождю Велизарию обойти предводителя славян Завергана, который получил за выкуп пленных огромную сумму денег и отошел к Дунаю.

    После этого случая, чуть не окончившегося захватом Константинополя, Юстиниан принял все меры, чтобы подобного нашествия не повторялось. Для этого он решил жестоко рассорить между собой славян, а затем навести на ослабленных противников еще нового врага.

    Все это вполне удалось Юстиниану.

    Посылкой богатых даров и искусным натравливанием одного вождя на другого он надолго рассорил славянские племена, обитав шие в наших южных степях; они вступили между собой в ряд боль ших кровопролитных столкновений; а когда они были совершенно обессилены, то на них с востока, из далекой Азии, было призвано греками родственное нынешним туркам племя, обры, или авары. Авары перешли Волгу и Дон и после жестокой борьбы подчинили себе совершенно ослабленные междоусобной распрей южно-русские племена.

    Славяне оказывали аварам всюду самое бесстрашное сопротивление; но вследствие своей разрозненности, разумеется, не могли одержать верх над соединенными силами врага и в конце концов были порабощены, вызвав своим упорством сильнейшее раздражение в победителях. Особенно угнетали авары племя дулебов, или бужан, живших по реке Бугу, творя большое насилие над их женами. “Когда случалось обрину куда-либо ехать,— говорит наш летописец,— он не запрягал в телегу лошадей или волов, а впрягал наших женщин тройкою, четверкою или пятериком; так и ездил, куда было надо”.

    Однако власть аваров распространилась далеко не над всеми славянами. Чтобы избегнуть аварского ига, немало удалых дружин перешло на Дунай в Болгарию, Сербию и Хорватию. Когда аварский повелитель, который назывался хаганом, послал к хорватам, населявшим Карпатские горы, требование покорности и дани, то князь их, Добрита, так ответил аварским послам: “Еще не родился на свет и не ходит под солнцем тот человек, который бы мог одолеть нашу силу. Наше дело завоевывать чужие земли, а своей не отдадим в неволю никому, пока есть на свете меч и сила”. Несмотря на то, что после таких гордых слов хорватов они даже убили аварских послов, повелитель последних в ту пору так и оставил храбрецов в покое.

    Утвердившись, по приглашению греков, на побережье Черного моря, авары начали скоро воевать и с самими греками. В 628 году они вместе с персами и с помощью славян из России осаждали даже самый Царьград, причем одна часть славянского войска действовала с сухого пути, а другая на многочисленных лодках-однодревках должна была по данному знаку напасть на столицу с моря. Но греки, вовремя узнав об этом замысле, предупредили врагов и, выведя свои суда, разгромили все славянские однодревки, причем между убитыми и потонувшими воинами были найдены и женские трупы.

    Много помогла грекам и поднявшаяся в это время буря. Кое-как спасшиеся остатки славян спустились к берегу и собрались в стане хагана, который в негодовании за неудачу велел всех их казнить. Когда сухопутные славянские дружины, узнав об этом зверстве, оставили хаганово войско и пошли по домам, то хаган принужден был тоже отойти прочь от города.

    Неожиданная буря, помогавшая грекам разметать славянские однодревки, а затем неразумный гнев хагана, вследствие чего он лишился своих подручников и должен был отступить, были почтены обитателями Царьграда как святое и чудное дело заступничества Божьей Матери, так как славянские однодревки были уничтожены в виду Царьградского храма Влахернской Богородицы. С тех пор в память этого заступничества от неминуемой гибели и установлена особая служба Божьей Матери — Акафист, что означает по-гречески— несдален, так как она совершается церковным пением во всю ночь стоя; с тех же пор во время всенощной всегда поется песнь: “Взбранной воеводе, победительная”, причем “злыми” в этой песне именно подразумевались наши предки славяне.

    Этот аварский поход на греков был последним. С тех пор самое имя аваров мало-помалу совсем исчезает и заменяется именем хазаров. Произошло это следующим образом: в воинственную среду аваров весьма быстро проникли в значительном количестве иудеи, которые были самым деловым и промышленным инородческим племенем из живших в устьях Волги и по Черноморскому побережью. В то время как чисто военный народ, авары, добывал себе силу и славу, покоряя и разоряя разрозненных усобицами славян, иудеи быстро добывали себе другую силу, захватывая в свои руки богатейшую торговлю, бывшую до времени аварского нашествия, конечно, в руках наших предков, так как предки наши были всегда не только отважными воинами, но и славными купцами.

    Захватив все торговые дела в крае, иудеи, вследствие своей сметливости, быстро захватили совершенно мирным путем и всю власть в аварских владениях в свои цепкие руки, а затем скоро и эти аварские владения стали известны уже под именем государства Хазарского, где первенствующим сословием были иудеи.

    Столица хазар была сперва на Каспии, который тоже стал прозываться Хазарским морем, у нынешнего селения Тарки, а затем она была перенесена, когда арабы потеснили их с Кавказа, на устье Волги в город Итиль, несколько ниже нынешней Астрахани.

    Во главе Хазарского государства стоял неограниченный повелитель— каган, или хаган, иудей по происхождению и вере. Он жил особо со своим двором и военной свитой и очень редко показывался перед народом. Могущество хагана было таково, что если он кому из знатных приказывал: “поди умри”, тот неизменно исполнял его волю и убивал себя. Ниже хагана стоял царь — наместник Хазарский, тоже иудей. Хотя царь этот и ведал всеми делами, но к хагану обязан был входить босыми ногами, держа в руках лучину какого-то дерева, которую тут же зажигал. Хазары распространили свое владычество на всю нынешнюю Южную и Среднюю Россию, и все земледельческое славянское население принуждено было платить им дань.

    Греки же держали с хазарами постоянно самую тесную дружбу, и даже греческие цари вступали с их хаганами в родство, решаясь отдавать им в замужество дочерей или сами женясь на хазарках, лишь бы связями и дружбой с этим народом обуздать, а то и вовсе истребить всегда опасные для них дружины славян на низовьях Днепра и Дона. Для этого были призваны авары; для этого же не гнушались гордые греческие императоры родниться с хазарскими хаканами.

    Таким образом, по всему русскому побережью Черного моря наступила большая тишина, которая была достигнута успешным, но коварным поведением правителей Византии, всегда натравлявших одних своих врагов на других, а теперь нашедших себе в торговых хазарах самых лучших друзей и охранителей своего спокойствия.

    Но, конечно, такому блестящему успеху тайных стремлений греческих императоров больше всяких аваров и хазар способствовало пагубное свойство самих славян — страсть к раздорам между собой, на которую указывал еще Геродот и многие писатели после него.

    Понадобилось целых двести лет, чтобы в половине девятого столетия наши предки вошли опять в прежнюю силу и по-прежнему стали славиться на Черном море не только торговлей, но и войной.

    Что же происходило за эти двести лет в Русской земле? Об этом дают нам некоторые сведения арабские писатели и первый русский летописец.

    Арабы были полукочевниками, происходившими от колена Сима Они жили отдельными племенами и заселяли с незапамятных времен Аравийский полуостров в Азии.

    В 571 году среди арабов родился замечательный человек по имени Магомет. С ранней молодости он отличался большим отвращением к грубому идолопоклонству, которому были преданы его соотечественники. Путешествуя однажды по торговым делам в Сирии, Магомет познакомился с одним христианским монахом Георгием, который стал наставлять его в Евангельском учении. Магомет христианства не принял, но в душу его глубоко запало учение о едином всемогущем Боге христиан, и он получил еще большее отвращение к идолопоклонству. Женившись затем на богатой вдове, у которой он был приказчиком, Магомет долгое время занимался торговлей и приобрел уважение соплеменников своей честностью и правдивостью. При этом он не переставал предаваться благочестивым размышлениям и наконец решил сам создать новую религию, поставив во главе ее Единого Бога и объявив себя его пророком.

    Вначале проповедь Магомета не имела никакого успеха, и он был даже осмеян, но мало-помалу около него стали собираться все арабы, не сочувствовавшие идолопоклонству, тем более что Магомет проповедовал строгую честность, благородство, храбрость, разрешал многоженство и обещал всем павшим в боях с врагами, воинам вечное блаженство на том свете в особом раю с красивейшими девушками.

    Так как арабы отличались наибольшим благородством из всех потомков Сима, а также и большой воинственностью, то учение Магомета стало все более приходиться им по душе, и он начал объединять вокруг себя многие племена Аравии, жившие до сих пор -разрозненно, а затем, при их посредстве, распространял силой меча свое учение и дальше. Быстро одержав несколько больших побед, Магомет к концу своей жизни сделался грозным завоевателем ч и властелином почти всей Аравии; его гробница в городе Медине и благоговейно чтится всеми магометанами до настоящего времени и привлекает ежегодно огромные толпы паломников, так же как и древний храм Каабы в * Мекке.

    Преемники Магомета, которые назывались калифами, соединяли в своем лице верховную власть, • как духовную, так и военную; при первых калифах объединение племен, покоряемых арабами и принимавших магометанство, шло очень быстро, и скоро арабские войска завоевывают бывшее Персидское царство, где устраивают в древнем Вавилоне новую великолепную столицу — Багдад; затем они распространяют свои владения, всюду проповедуя магометанство, и гораздо дальше. Идя на запад, арабы покоряют Египет, весь северный берег Африки, наконец переправляются в Европу и завладевают на несколько столетий Испанией.

    На востоке они овладели всем Закавказским краем и берегом Каспийского моря. Здесь, на Кавказе, они столкнулись с хазарами и потеснили их, почему хазары, как уже было сказано раньше, и перенесли свою столицу из Тархи в Итиль, в устье Волги.

    Арабы, помимо того что были храбрыми воинами, были также и отличными купцами. Они быстро завязали торговые связи с хазарами и жили всегда в большом количестве в их столице Итиле, а затем, с торговыми же целями, поднимались высоко по Волге и доходили в половине девятого столетия до далекой Камской Болгарии, где жило племя камских болгар турко-финского происхождения, совершенно отличное от дунайских болгар. Арабы распространили магометанство среди камских болгар и, приезжая к ним за пушными товарами, имели частые встречи и с русскими купцами. До сих пор при раскопках в различных местностях Русской земли попадаются довольно часто арабские деньги — диргемы; кроме того, до нашего времени сохранилось в русском языке много, по-видимому, чисто арабских слов: град, дьяк, сын, тур, поток и другие.

    Из описаний некоторых арабских писателей о торговых их встречах с русскими мы можем иметь сведения, как жили наши предки в те горестные времена, когда большая часть России была под игом хазар и платила им дань.

    Оказывается, что несмотря на это тяжкое унижение, предки наши пользовались и тогда большим почетом у арабов.

    “Русь, — говорит один арабский писатель,— имеет большое число городов и живет в довольстве на просторе. Любят опрятность в одежде; даже мужчины носят золотые запястья на руках. Об одежде своей заботятся, так как занимаются торговлей, и носят большие шаровары, собирая их в сборки у колен. Некоторые из руссов бреют бороду, а другие свивают ее наподобие лошадиной гривы и окрашивают в желтый или черный цвет. Гостям руссы оказывают почет и обращаются хорошо с чужестранцами, которые ищут у них покровительства, да и со всеми, кто часто бывает у них; не позволяют никому из своих обижать или притеснять таких людей. В случае же, если кто из них обидит или притеснит чужеземца, то помогают последнему и защищают его.

    Когда у кого из руссов родится сын, то отец новорожденного кладет перед дитятею обнаженный меч и говорит: „Не оставлю в наследство никакого имущества. Будешь иметь только то, что приобретешь себе этим мечом".

    Когда кто из них имеет дело против другого, то зовет его на суд к старшине, перед которым и препираются; когда старшина произнесет приговор, то исполняется то, что он велит; если же обе стороны приговором старшины недовольны, то, по его приказанию, они решают дело оружием; чей меч острее, тот и одерживает верх.

    На борьбу эту приходят и становятся родственники обеих тяжущихся сторон. Тогда соперники вступают в бой, и победитель может требовать от побежденного, чего хочет.

    Когда который-либо из родных просит о помощи, то выступают в поле все и разделяются на отдельные отряды, а бьются С врагом сомкнутым строем, пока не победят его

    Руссы мужественны и храбры. Когда нападут на другой народ, то не отстанут, пока не уничтожат его всего. Ростом они высоки, красивы и смелы в нападениях”.

    При этом арабский писатель Ахмед-Зль-Катиб, живший в Испании, рассказывает про огромный поход, совершенный в 844 году на легких судах “неверными, называемыми руссами” в далекую Севилью, которую они завоевали.

    По рассказам арабов, руссы очень любили своих жен и старались всеми силами доставлять им всевозможные дорогие украшения. Особенно ценились ожерелья из зеленых бус, покупавшихся за дорогую цену у арабов, а также золотые и серебряные шейные цепочки. Чем богаче был муж, тем большее число таких цепочек носила его жена на шее.

    Взамен этого и жены платили мужьям большой верностью и, по примеру древних скифских женщин, часто принимали смерть вместе с ними.

    Погребальные обряды руссов состояли в то время в погребениях под курганами, как и во времена скифов, а также и в сожжении. В обоих случаях, однако, отправлялось на тот свет вместе с покойниками уже значительно меньше народа, чем при Геродоте. Обыкновенно убивались только жены или кто-либо из близких слуг, и при этом непременно по их доброму желанию, а затем лошади и скот.

    “Женщины их,— говорит про руссов арабский купец тех времен по имени Масуди,— желают своего сожжения для того, чтобы вместе со своими мужьями попасть в рай”.

    Эту же преданность славянских женщин к мужьям подтверждает в своих записках и греческий император Маврикий, который говорит, что славяне “соблюдают целомудрие, и жены их чрезвычайно привязаны к мужьям, так что многие из них, лишаясь мужей, ищут утешения в смерти и сами себя убивают, не желая влачить вдовьей жизни”. Если у руссов в те времена кто-либо умирал холостым то его обыкновенно женили после смерти, причем новобрачная предавалась огню вместе с телом покойника.

    Вот как описывает арабский писатель Ибн-Фалдан русских людей и обряды венчания и сожжения покойников после смерти:

    “Они, руссы, приходят из своей страны и бросают якорь на Волге. На берегу у якорного места строят большие деревянные дома и живут в них человек по 10, по 20, или больше, или меньше. У каждого из них скамья, лавка, на которой он сидит вместе с привезенными для продажи красивыми девушками. Во время прибытия судов к якорному месту каждый из них выходит, неся хлеб, мясо, молоко, лук и пьяный напиток, и идут к своим кумирам. Это были деревянные болваны, один в середине — высокий, с изображением лица, похожего на человеческое; другие — малые, стояли вокруг главного. Русс подходит к большому изображению, простирается перед ним, кладет принесенное и говорит: „О, господине! Я пришел издалека, со мной девушек — столько-то и столько-то голов, соболей столько-то и столько-то шкур", пока не поименует всего, что он привез из своего товара. Затем продолжает: „Этот подарок принес я тебе, желаю, чтобы ты послал мне купца с динарами (греческими золотыми) и диргемами, который купил бы у меня все, что желаю продать, и не торговался бы, не прекословил бы ни в чем". После этого русс уходил”.

    “Мне сказывали,— говорит этот арабский писатель,— что руссы со своими начальными людьми делают по их смерти такие вещи, из которых малейшая есть сожжение. Я очень желал присутствовать при этом, и вот я узнал, что один знатный человек у них умер. Они положили его в могилу в том платье, в котором он умер, поставили с ним пьяный напиток, положили плоды и балалайку. Могилу накрыли крышкой, засыпали землей, и она так оставалась в течение десяти дней, пока кроили и шили одежду покойнику. Это делается так: бедному человеку делают у них небольшое судно, ладью, кладут его туда и сжигают его. У богатого же они собирают его имущество и разделяют его на три части: одну дают семье, на другую изготовляют платье, а на третью долю покупают пьяный напиток, который пьют в тот день, когда его девушка убивает себя и сжигается со своим господином. Они очень преданы вину, пьют днем и ночью, так что иной от пьянства и умирает с кружкой в руке.

    Когда у них умирает начальный человек, то его семья говорит девушкам и мальчикам (вообще подчиненным им слугам, по древнерусскому названию — отроки): „Кто из вас умрет с ним?" Кто-нибудь скажет: „Я".

    По большей части соглашаются на смерть девушки. Так точно произошло и в настоящем случае. Когда умер вышеупомянутый человек, то сказали его девушкам: „Кто умрет с ним?" И одна из них ответила: „Я". Поэтому назначили двух девушек, которые бы стерегли, охраняли ее, прислуживали ей и были бы всегда с ней, куда она ни пойдет. Иногда они даже моют ей ноги своими руками. Затем взялись кроить одежду для покойника и готовить все нужное. Между тем девушка пила каждый день и пела, веселясь и радуясь. Когда наступил день, назначенный для сожжения, я пошел к реке, где стояло судно (лодка) для умершего.

    И вот оно было уже вытащено на берег, сделали для него четыре деревянные подпоры, а вокруг поставили деревянные изображения, подобные великанам (кумиры). Лодку притащили и поставили на столбы — подпоры. Люди начали ходить взад и вперед и говорили слова, мне непонятные. Затем принесли скамью (ложе) и поставили ее в лодке. После этого пришла старая женщина, которую называют ангелом смерти. Она покрыла скамью коврами, а по ним греческою золотою тканью и положила подушки из такой же ткани. Она управляет шитьем и его приготовлением. Она же принимает (убивает) девушку. Я видел ее, она смуглая, толстая, лоснящаяся, с лютым видом.

    Когда постель была изготовлена, руссы пошли за покойником к его могиле, сами раскрыли крышу, вынули мертвеца, как он был, со всеми предметами, которые с ним были положены. Я видел его почерневшим от холода этой страны, а в прочем он ни в чем не изменился.

    Ему надели шаровары, носки или чулки, сапоги, куртку, или кафтан из толстой ткани с золотыми пуговицами; надели ему на голову шапку из золотой ткани с соболевой опушкой; понесли его в палатку, которая была устроена в упомянутой лодке, посадили на постель и обложили его подушками.

    Затем принесли пьяный напиток, плоды, благовонные растения и положили к нему; принесли также хлеб, мясо, лук и положили перед ним; принесли собаку, рассекли ее на две части и положили в лодку. Принесли все оружие покойного и положили сбоку его. После того привели двух лошадей, гоняли их, пока не вспотели, затем разрубили их мечами и мясо покидали в лодку. Принесли петуха и курицу, зарезали их и поклали туда же.

    А девушка, которая должна была умереть, ходила повсюду, заходила в каждую палатку руссов, прощалась с ними.

    В пятницу, между полуднем и закатом солнца, руссы повели девушку к чему-то, сделанному наподобие навеса или выступа у дверей. Она стала на ладони мужчин и, поднятая ими, посмотрела на этот навес, сказала что-то на своем языке и была опущена. Она сказала: „Вот вижу отца моего и мать мою". Затем ее подняли во второй раз. Она сделала то же самое и сказала: „Вот вижу всех родителей, умерших родственников, сидят". Подняли ее в третий раз, и она сказала: „Вот вижу моего господина; сидит в саду, в раю, а рай прекрасен, зелен; с ним сидит его дружина и отроки. Он зовет меня. Ведите меня к нему". Ее повели к лодке. Она сняла свои запястья с рук и подала их ангелу смерти — старой женщине. Она сняла обручи — кольца со своих ног и отдала двум девушкам, которые ей прислуживали; они прозываются дочерьми этой старухи, т. е. дочерьми ангела смерти. Потом ее подняли на лодку, но не ввели в палатку, где лежал мертвец. Пришли мужчины со щитами и палками и подали ей кружку с пьяным напитком. Она взяла ее, пела над ней песню и выпила ее. Это она прощалась со своими подругами. После того ей подали другую кружку. Она взяла и запела длинную песню. Старуха торопила ее выпивать кружку скорее и идти в палатку, где ее господин. Я видел ее в нерешимости, она изменилась. Неизвестно, желала ли она войти в палатку. Она просунула туда голову. Старуха взяла ее за голову, ввела ее в палатку и сама вошла за ней. Мужчины начали стучать по щитам палицами, для того, вероятно, чтобы не слышно было ее криков, чтобы это не устрашило других девушек, готовых также умереть со своими господами.

    В палатку вошло шесть человек и простерли девушку рядом с ее господином; двое схватили ее за ноги и двое за руки, а старуха, ангел смерти, обвила ей вокруг шеи веревку, за конец которой взялись остальные двое мужчин. Старуха-ведьма, ангел смерти, по дошла с большим ширококлинным ножом и начала вонзать его ме жду ребер жертвы, а двое мужчин тянули за концы веревку и душили девушку, пока не умерла.

    После того под лодку подложили дров, и ближайший родственник покойного, взяв кусок дерева, зажег его и, держа в руке, пошел к лодке задом. Он первый зажег костер; за ним стали подходить остальные люди с лучинами и дровами; каждый бросал в костер зажженную лучину и дрова. Вскоре огонь охватил дрова, затем лодку, потом палатку с мертвыми и со всем, в ней находящимся. При этом подул сильный грозный ветер, пламя усилилось и все больше и больше распространяло свое могущество. Подле меня стоял человек из руссов, и я слышал, как он разговаривал с толмачом (переводчиком). Я спросил толмача, о чем он вел с ним речь. Он ответил, что русс сказал ему: „Вы, арабы, народ глупый. Вы берете любимого и почтеннейшего для вас человека и бросаете его в землю, где его поедают гады и черви. Мы в одно мгновение сжигаем его в огне, и он в тот же час входит в рай". Затем этот человек засмеялся и проговорил: ,,Бог любит покойника: послал сильный ветер, и огонь унес его в одночасье; и действительно, не прошло и часа, как лодка, дрова и оба мертвеца превратились в пепел”.

    Так рассказывали арабы, посещавшие нашу родину для торговых целей, про нравы и обычаи руссов в половине девятого столетия.

    Из приведенных рассказов мы видим, что нравы наших предков были в это время уже несколько мягче, чем во времена скифов, но, тем не менее, они оставались такими же язычниками, как и прежде, и поклонялись идолам.

    Главным идолом, изображавшим древнего арийского всемогущего бога, считался Перун— бог молнии. Потом очень почитался Белее, или Волос — бог скота и домашнего богатства; за ним шли: Ладо — бог веселья, любви и согласия, Ярило — бог плодородия,

    Купало — бог земных плодов, и некоторые другие. Кроме этих главных, или, так сказать, общих богов, народ верил также в местных или домашних богов: в домовых, водяных, леших, обитавших в лесах, в речных русалок, в ночных кикимор и в прочую нечисть.

    Храмов у наших языческих предков не было; места же, где стояли идолы больших богов, назывались капищами, это были площадки, где идолы помещались на каменных плитах и колодах. Тут совершались и жертвоприношения; жертвовались обыкновенно плоды, овощи и скот. Человеческие жертвы в те времена приносились уже редко. Особого сословия священнослужителей или жрецов не было, так как жертву приносил каждый сам за себя или за свою семью и род, но в народе было довольно много волхвов или кудесников, к которым любили обращаться за советами и предсказаниями.

    Кроме рассказов арабов о состоянии Русской земли в половине девятого века, у нас имеются сказания о тех же временах и нашего первого летописца. Свою летопись он начинает повествованием о расселении народов, происшедших от колена Иафета. Из этого повествования видно, что в половине девятого столетия Русскую землю заселяли следующие славянские племена: по Днепру у Киева и ниже до хазарских владений — сидели поляне; выше их, по Днепру же, там, где широкая русская равнина, идущая от Черного моря,— поле, сменяется русским же могучим лесом, сидели древляне, так прозывавшиеся, ибо жили в лесу среди деревьев; севернее древлян по реке Припяти жило племя дреговичей; восточнее дреговичей по реке Соже—радимичи; еще восточнее, по рекам Сейму и Десне — северяне. По реке Полоте, притоку Западной Двины, и по верхнему и среднему течению последней реки сидели полочане.

    В Болконском лесу, на возвышенной местности, откуда берут начало почти все великие русские реки, было расселено племя кривичей, так называвшееся по причине большой кривизны рек, на которых они жили.

    Восточнее кривичей, по реке Оке, сидели вятичи, а севернее кривичей, вокруг озера Ильменя, в нынешней Новгородской стороне,— славяне ильменские.

    Наконец, на Западном Буге сидели бужане, или волыняне; между Южным Бугом и Днестром — тиверцы, а у устья самого Днестра—уличи.

    Вот названия славянских племен, населявших Русскую землю в девятом столетии по Рождеству Христову.

    Все эти племена, подобно своим древним предкам ариям, жили родовым бытом и сохраняли все обычаи этого быта: отдельный человек подчинялся порядкам своего рода, а целый род покровительствовал каждому своему родичу, причем за обиду его полагалась кровавая месть целым же родом.

    Безродный же человек назывался сиротой и имел самое убогое место среди людей, между которыми жил.

    Большинство славян, как люди, занимавшиеся сельским промыслом, жило селениями; несколько селений одного рода или племени составляли обволость, или волость; в такой волости власть принадлежала старейшинам — князьям. Эти старейшины жили зачастую в городках или городах. Там же, вокруг них, жили ратные люди, составлявшие княжескую дружину, промышленники, ремесленники и купцы. В некоторых городах, главным образом торговых,


     
     
    Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
    Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.
    Другие новости по теме:
    Панель управления
    Наш опрос


    Что Вы хотите видеть не сайте больше всего?

    Новости
    Статьи
    Интервью
    Быографии групп
    Музыку в mp3
    Видео


    Архив статей
    Февраль 2013 (1)
    Декабрь 2012 (1)
    Сентябрь 2012 (1)
    Август 2012 (3)
    Июль 2012 (1)
    Декабрь 2011 (2)
    Друзья Сайта